...Проснувшись окончательно, никакого облегчения я не ощутил. Я лежал в
темной комнате и смотрел на потолок с квадратным пятном света от
прожектора, освещающего платную стоянку внизу под домом, слушал шумы
ранних машин на шоссе и с тоской думал о том, что вот такие длинные унылые
кошмары принялись за меня совсем недавно, всего два или три года назад, а
раньше снились больше Амуры да Венеры. <...> Во время таких вот
приступов предрассветного упадка сил, которые случались со мной теперь все
чаще и чаще, я с неизбежностью начинал думать о бесперспективности своей:
не было впереди более ничего, на все оставшиеся годы не было впереди
ничего такого, ради чего стоило бы превозмогать себя и вставать, тащиться
в ванную и воевать с неисправным смесителем, затем лезть под душ уже без
всякой надежды обрести хотя бы подобие былой бодрости, затем приниматься
за завтрак... И мало того, что противно было думать о еде: раньше после
еды ожидала меня сигарета, о которой я начинал думать, едва продрав глаза,
а теперь вот и этого у меня нет...
Ничего у меня теперь нет. Ну, напишу я этот сценарий, ну, примут его,
и влезет в мою жизнь молодой, энергичный и непременно глупый режиссер и
станет поучительно и в тоже время с наглостью поучать меня, что кино имеет
свой язык, что в кино главное - образы, а не слова, и непременно станет он
щеголять доморощенными афоризмами вроде: \"Ни кадра на родной земле\" или
\"Сойдет за мировоззрение\"... Какое мне дело до него, до его мелких
карьерных хлопот, когда мне наперед известно, что фильм получится
дерьмовый и что на студийном просмотре я буду мучительно бороться с
желанием встать и объявить: снимите мое имя с титров...
И дурак я, что этим занимаюсь, давно уже знаю, что заниматься этим
мне не следует, но, видно, как был я изначально торговцем псиной, так им и
остался, и никогда уже не стану никем другим, напиши я хоть сто
\"Современных сказок\", потому что откуда мне знать: может быть, и синяя
папка, тихая моя гордость, непонятная надежда моя, - тоже никакая не
баранина, а та же псина, только с другой живодерни...
<...> Я уже давно не пылкий юноша, уже давно миновали времена, когда я каждым
новым сочинением своим мыслил осчастливить или, по крайности, просветить
человечество. Я давным-давно перестал понимать, зачем я пишу. Славы мне
хватает той, какая у меня есть, как бы сомнительна она не была, эта моя
слава. Деньги добывать проще халтурою, чем честным писательским трудом. А
так называемых радостей творчества я так ни разу в жизни и не удостоился.
Что же за всем этим остается? Читатель? Но ведь я ничего о нем не знаю.
Это просто очень много незнакомых и совершенно посторонних людей? Я ведь
прекрасно сознаю: исчезни я сейчас, и никто из них этого бы не заметил.
Более того, не было бы меня вовсе или останься я штабным переводчиком,
тоже ничего, ну, ничегошеньки в их жизни бы не изменилось ни к лучшему, ни
к худшему.
Да что там Сорокин Ф.А.? Вот сейчас утро. Кто сейчас в
десятимиллионной Москве, проснувшись, вспомнил о Толстом эль эн? Кроме
разве школьников, не приготовивших урока по \"Войне и миру\"... Потрясатель
душ. Владыка умов. Зеркало русской революции. Может, и побежал он из Ясной
Поляны потому именно, что пришла ему к концу жизни вот эта такая
простенькая и такая мертвящая мысль.
<...> Привычная тоска овладела мною. Между двумя ничто проскакивает слабенькая
искра, вот и все наше существование. И нет ни наград нам, ни возмездий в
предстоящем ничто, и нет никакой надежды, что искорка эта когда-то и
где-то проскочит снова. И в отчаянии мы придумываем искорке смысл, мы
втолковываем друг другу, что искорка искорке рознь, что одни действительно
угасают бесследно, а другие зажигают гигантские пожары идей и деяний, и
первые, следовательно, заслуживают только презрительной жалости, а другие
есть пример для всяческого подражания, если хочешь ты, чтобы жизнь твоя
имела смысл.
И так велика и мощна эйфория молодости, что простенькая приманка эта
действует безотказно на каждого юнца, если он вообще задумывается над
такими предметами, и только перевалив через некую вершину, пустившись
неудержимо под уклон, человек начинает понимать, что все это - лишь слова,
бессмысленные слова поддержки и утешения, с которыми обращаются к соседям,
потерявшим почву под ногами. А в действительности, построил ты единую
теорию поля или построил дачу из ворованного материала, - к делу это не
относится, ибо есть лишь ничто до и ничто после, и жизнь твоя имеет смысл
лишь до тех пор, пока ты не осознал это до конца...
<...>Сначала такие
приступы меня даже пугали: я поспешно прибегал к испытанному средству от
всех скорбей, душевных и физических, опрокидывал стакан спиртного, и
спустя несколько минут привычный образ искры, возжигающей пламень, - пусть
даже небольшой, местного значения, - вновь обретал для меня убедительность
неколебимого социального постулата. Затем, когда такие погружения в пучину
вселенской тоски стали привычными, а от спиртного меня отлучили, я
перестал пугаться и правильно сделал, ибо пучина тоски, как выяснилось,
имела дно, оттолкнувшись от коего я неминуемо всплывал на поверхность.
Тут все дело было в том, что мрачная логика пучины годилась только
для абстрактного мира деяний общечеловеческих, в то время как каждая
конкретная жизнь состоит вовсе не из деяний, к которым только и применимо
понятие смысла, а из горестей и радостей, больших и малых, сиюминутных и
протяженных, чисто личных и связанных с социальными катаклизмами. И как бы
много горестей ни наваливалось на человека единовременно, всегда у него в
запасе остается что-нибудь для согрева души.
Внуки у него остаются, близнецы, драчуны-бандиты чумазые, Петька и
Сашка, и ни с чем не сравнимое умилительное удовольствие доставлять им
радость. Дочь у него остается, Катька-неудачница, перед которой постоянно
чувствуешь вину, а за что - непонятно, наверное, за то, что она твоя,
плоть от плоти, в тебя пошла и характером, и судьбой. И бутылочка
\"пльзеньского\" в клубе... Банально, я понимаю, - \"пльзеньское\", так ведь и
все радости банальны! А безответственный, для души, треп в клубе, это что,
не банально? А беспричинный восторг, когда летом выйдешь в одних трусах
спозаранку в лоджию, и синее небо, и пустынное еще шоссе, и розовые стены
домов напротив, и уже длинные синеватые тени тянутся через пустырь, и
воробьи галдят в пышно-зеленых зарослях на пустыре? Тоже банально, однако
никогда не надоедает.